III
И если жена осталась вдовой без детей,
крепящих дом, - дай ей по сердцу милого на
час краткий, дабы не положил бог предела
дому и роду мертвого... Но не для врага дай,
ибо проклянет тебя земля, и дом, и народ твой.
Древний белорусский закон
Поздним вечером этого дня я стоял на вахте у двери библиотеки. Этот приказ дал мне сам Роман. Пани Любка добилась через Лавра беседы с господином и вскоре должна была прийти. А караулить их должен был я, и я сообразил, что они не хотят, чтоб об этом знал кто-то из своих.
Дверь была прикрыта неплотно, и я мог видеть темный дуб стен, книги в нишах за деревянными решетками, тяжелый восьминогий стол, огромный глобус и звездную сферу, схваченную блестящими медными обручами.
Тут был покой, мир и книжная пыль.
А переведя взгляд правее, я видел в узкое окно замковый двор, костры, разложенные на плитах, вооруженных крестьян, залитых багровым жидким сиянием. Оттуда доносилась тихая и жутковатая песня о надвигающейся туче и наступающем турецком царе. И лица тех, кто пел, были задумчивые и, как всегда у поющих, красивые. Но я ведь знал, как они бывают страшны.
Песня. Огонь. Косы.
И это была жизнь.
А в библиотеке Роман говорил Лавру:
- Ну, убил. И все же так жаль дурака, как будто не сгубил он моей жизни... Вместе голубей в детстве гоняли. Угораздило же его оборотнем стать, людей мучить. И мучил, может быть, потому, что совесть была неспокойна.
- Не о том ты кручинишься, - холодно сказал Лавр. - Уж слишком ты, дядя, сердцем к бархатникам прирос.
Ракутович долго молчал. Потом вздохнул:
- И тут твоя правда. Душа разрывается. Кричал сегодня, что мужик хребет всему. И знаю, что это так. И знаю, что его правда, потому что никто так не страдает. А сердце липнет и липнет к этим. С ними скакать на коне учился, с соколами охотиться, с ними впервые напился.
- Дуришь, - непочтительно оборвал Лавр, - а они тебя на каждом шагу без вины твоей предавали. Они так и мечтают выспаться на твоей шкуре.
- Знаю. И все же, если б не были они перекати-полем, если б не переметнулась вся эта свора к Варшаве и Риму, не пошел бы я с вами. Добром бы их уговаривал быть добрыми с людьми.
- Их уговори-ишь, - протянул Лавр. - Разве что топором...
- Знаю, - сказал Роман. - Да с этим покончено. И хватит балакать.
- А Ирина? - не унимался Лавр. - Что сделали они с ней? Или, может, и ее забудешь? Закрутишь с богатой?
- Не могу забыть. Верен ей. И нет мне забытья. Иди, Лавр. Иди.
Лавр молча прошел мимо меня в комнату напротив.
Некоторое время я слышал в библиотеке только гулкие шаги. Потом увидел в щель господина: он подошел к столу и открыл книгу - не книгу, листы были слишком разные, - скорее какие-то послания и грамоты, переплетенные в общий телячий переплет.
Он читал, шевеля губами, и вдруг я услышал знакомые слова, слова восьмилетней давности из прошения белорусского народа на сейм. Все знали, кто его сложил.
И эти слова много у кого были на устах. Знал их и я.
- "Всему свету ведомо, - читал господин, - в каком был состоянии славный древний народ за несколько перед сим лет; а ныне оный, подобно возлюбленному богом народу Израильскому, с плачем о состоянии своем вопиет: се мы днесь уничиженны, паче всих живущих на земли, не имамы князя, ни вождя, ни пророка... и мятемся, как листья, по грешной земле..."
Господин встряхнул гривой волос. Закрыл глаза и читал, возможно, по памяти:
- "Не довольно, что знаменитый народ русинский доведен до такой великой беды и столь тяжкого утеснения, будучи бог весть за что гоним... лишили нас еще и бесценного сокровища - златой свободы, - наглым образом присвоив оную".
Голос Романа сорвался. Он бесшумно захлопнул кодекс и тихо произнес:
- Сказав такие слова, отречься от них. Эх, люди...
И еще тише, с каким-то жалобным детским недоумением спросил:
- Как же это ты мог, Лев1?
Поглощенный этой исповедью, я вздрогнул от неожиданности, когда узкая женская рука опустилась на мое плечо. Передо мной стояла пани Любка, накинув на плечи белый - в знак траура - платок.
- Можно к нему?
- Идите, пани.
Она вошла и прикрыла за собой дверь. Какое-то время я ничего не слышал, но эта дверь была с норовом: вначале появилась узкая щель, потом немного шире. Я не стал ее прикрывать: пускай себе стоит открытой, если ей так нравится.
И я услышал мягкий, совсем не такой, как прежде, голос женщины.
- ...И бездетных выгоняют из поместья другие родственники. Кто защитит, если защитники побиты?
- Почему же раньше не было?
Дверь открылась еще чуть пошире.
Сквозь открытую занавеску я увидел господина, сидевшего на широком ложе, покрытом ковром русинской ручной работы, и женщину напротив, точнее, ее голову, золотистую, слегка наклоненную вперед.
И женщина тихо сказала:
- Ты ведь ничего не знаешь. Через полтора месяца после свадьбы они шли громить тебя, и стрела лишила его мужского достоинства.
Я только присвистнул. Да, невесело было Кизгайле. Вот почему он был такой, когда Ирина проклинала его.
- Ну что же, - сказал Ракутович, и я увидел его огромные бешеные глаза, - вы ведь и меня лишили любви, лишили рода... Гадюка он! Пусть угаснет его род!
- Ты сам понимаешь, как это страшно, господин, - тихо сказала она.
- А что ты сделала для меня хорошего? - наклонился он к ней. - Убийство Якуба? Упрямство? Выстрел в брата? Яд? Другой стер бы вас с лица земли.
Казалось, женщина вот-вот заплачет. Но я не слышал более трогательного голоса, чем тот, каким она заговорила:
- А ты помнишь, как мы собирали купальницы и калужницы? Мне было тринадцать, ты - немного старше. Ты привез меня в лес на своем коне. И я чувствовала спиной руку, которой ты меня держал, такую твердую руку... Или когда ты принес мне крылья сизоворонки, чтоб я могла нарядиться мятлушкой2?
- Ты была мне как сестра... Но я не прощу вам с Кизгайлой, что вы под замком держали Ирину.
- Тогда убей меня. Это все я.
- Я не воюю с женщинами, - сказал он, - я нобиль, и нас трое, чей род остался.
И вдруг я услышал его шаги.
- Цхаккен, - сказал он, появившись на пороге (я стоял, повернувшись спиной к двери), - позови Лавра.
Нахмуренный Лавр прошел в библиотеку, и я услышал голос Ракутовича:
- Видишь этого парня? Нравится он тебе?
- Да, он очень похож на тебя, Роман.
- А она тебе нравится?
- Да, пани очень пригожа.
- Так решай, если хочешь, я сейчас же, здесь сделаю его дворянином. Это будет последний дворянин.
- Ты не хочешь выслушать меня, Роман, - с укором сказала она.
- А ты бери ее в жены. Будешь держать этот замок моей рукой на случай, если нужно будет отсидеться.
Я видел упрямую спину Лавра. Потом этот молокосос вздернул подбородок и с упреком, явно желая уколоть, сказал:
- Нет, господин. Куда уж вороне... Да и не хочу я дворянином быть.
И Роман понял упрек.
- Тогда иди, - сказал он сурово, - и жди приказа.
Они остались одни. А дверь по-прежнему была приоткрыта. Не очень-то они заботились о сохранении тайны.
Теперь говорила пани Любка:
- Ты так и не понял меня. Ничего не понял. Ведь это я виновата во всем. Я не позволила Алехну отдать тебе Ирину. Я не могла. - И я с ужасом услышал слова, которые слетели с ее губ: - Тебя я люблю, ты единственный мой, желанный... А ты не смотрел на меня: сестра и сестра. Кизгайла спросил о моем согласии... Как я могла... своими руками отдать. - Голос ее прервался. - Роман, прости мне мой грех. Это все я. Но я не могла иначе...
Роман молчал, сурово глядя в сторону. Я видел его крутой лоб, нахмуренные брови. Потом он сказал:
- Другая никогда в таком не созналась бы. Одна ты... Поэтому и не могу я тебя ненавидеть. И любить тебя это твое признание мне не помешало бы...
- Роман... - сказала она.
Он молчал, и она произнесла еще тише:
- Так возьми же ты меня. Неужели не понимаешь, неужели слепой?
- И тебе не противно, что я без любви буду лежать с тобой?
- Я люблю тебя, - сказала она. - Не все ли равно?
- А Ирина? - глухо спросил он.
- Ты ее не увидишь, господин. Их, наверное, уже заточили в темницу в Могилеве.
Он встал и повернулся к женщине спиной. Она не видела его лица, но я-то видел. У него были глаза оленя, зовущего любовь, которую погубил стрелок. А он, не зная этого, все зовет ее, и в глазах недоумение, обида и
неутоленная нежность.
- Что же ты, господин?
- Нет, - сказал он. - Я с тобой не могу быть. Со мной ни одна не была с той поры.
Голос его немного окреп.
- Но первое, о чем ты просила, я не помешаю тебе выполнить. Бери хоть Лавра. Если ребенок родится в срок, никто не осмелится думать, что его отец не Алехно. Не знаю только, зачем я делаю это. За твою правду? Или жаль тебя? Или я глуп?
- Спасибо и на этом, - сказала она горько. - Не даешь любви, но даешь хлеб.
Ракутович сделал шаг ко мне, остановился:
- Швейцарец, пропусти сюда этого парня. Мести не будет. Род не умрет, - и добавил: - И может, даже будет преследовать моих потомков.
- Каких, господин?
Он встряхнул головой.
- Я приду в ее тюрьму, - со страшной уверенностью сказал он. - Выжгу все замки. Конским хвостом пепел размету. С мечом или в цепях - но приду. Живой или мертвый - возьму. Я ее возьму с Могилевом, со всей нашей землей, со свободой или смертью.
- Со смертью? - вскинула она брови. - Не веришь, значит?
- Нет, но биться буду даже без веры. Дело не только в Ирине.
- Но почему не веришь?
- Уже вторая старуха нагадала, что Ирина никогда не увидит меня. А сегодня то же кричал Кизгайла.
- Он клялся панством, - грустно улыбнулась она, - а ты ведь собираешься его извести, это панство.
- Нет, - сказал он, - чуда не будет. Неправду так быстро не изничтожишь. Разве что потрясу вас немного.
- Зачем же ты шел тогда?
- Думаешь, не знаю, что осужден на смерть? Знаю. Людей жаль. Землю дедов жаль.
- Тогда сдайся... Сдайся, милый.
Он улыбнулся, как взрослый над неразумным дитем, чуть иронично и снисходительно.
- Не-ет, такое я и правнукам запрещу. Если нету счастья для себя, для соседа - зачем беречь голову? Тогда ее умышленно ломать надо. - И добавил: - Биться надо до конца, до клыков, до последнего хрипа. Вы этого не
поймете, вы изнеженные. У вас и души стали не те.
- Роман, - сказала она, - мне жаль тебя, мне страшно за тебя. Меня-то ты зачем пощадил?!
- Зла и так - море. Не мне его умножать. Живи. Может, совесть пробудится?
- Врага помиловал, - сказала она.
- И в самом деле, ты ведь самый страшный мой враг.
- Этот враг любит тебя, - чуть слышно произнесла она.
Но он уже встал, поднял и ее, поставил перед собой.
- Прощай, ворогиня. Бог с тобой.
И поцеловал ее в голову.
Я слышал его шаги по коридору, слышал его короткий разговор с Лавром, слышал, как Лавр попытался было его в чем-то укорять и как Роман на него прикрикнул. И слышал я потом тихую беседу юноши, подобного архангелу, с пани Любкой. И слышал, как эти голоса становились все мягче. Я только не понимал, почему она его называла Романом. Разве что похожие? Но потом я отошел от двери. Мы тоже любопытны только до определенной границы...
...А утром мужицкий царь выступил из замка в поход. Его войско, возросшее на треть, вооруженное нашим оружием, закованное на четверть в наши доспехи, стало воистину грозным. Валила конница, везли пятнадцать пушек, снятых с крепостных стен, скрипели телеги со снаряжением.
Косы. Вилы. Пешни.
И я знал, что этот человек за две недели превратит охотников в стрелков, крестьян - в боевых молотильщиков, углежогов, привыкших к пешням, - в копьеметателей.
И всех превратит в воинов.
Перед тем как выступить из замка, он подъехал ко мне, по-прежнему в багрянице, по-прежнему на белом коне, поднял руку в железной перчатке и указал на замок:
- С тобой люди остаются. И баба. И крепостные стены. Береги и ворот передо мной не закрывай. Зимовать приду.
Глаза его горели.
- Сберегу, господин, - сказал я. - И ворот не закрою. И другому не позволю.
Он кивнул мне головой и поскакал за своим войском.
Мелькнул вдали багряный плащ. А потом все заслонила туча пыли.
Ни за что на свете я не согласился бы в другой раз стоять на стенах против этого человека!
GSpay - iatp 
