Быў. Ёсць. Буду. - прысвячаецца Уладзiмiру Караткевiчу

Ни одно произведение из напечатанных в последнее время в "Молодой гвардии" не вызвало столько читательских откликов, как повесть-поэма "Чозения" белорусского писателя Владимира Короткевича. Пишут из Усть-Каменогорска и Балхаша, Петропавловска-Камчатского и Североморска, с кораблей и из отдаленных воинских частей. "Повесть глубоко взволнова-ла", - повторяется из письма в письмо, у многих читателей возникло жела-ние поближе познакомиться с автором, написать ему, получить ответ на возникшие вопросы.

По нашей просьбе автор "Чозении" Владимир Семенович Короткевич отвечает читателям.

Открывается книга. Начинает звучать стихотворная строка или неспешное прозаическое повествование. Такой способ беседы с читателем привычен нам. Но до чего же трудно потом остаться с читателем как бы с глазу на глаз, без этого посредника - книги! Слышать вопросы, отвечать на них, все время видеть глаза, доброжелательные и в то же время беспощадные: не солгал ли, не сфальшивил ли хоть в одной фразе! Ощущение пчелы, попавшей в горшок с вареньем: смотрят, обсуждают, а тебе от этого никакой радости.

Сравнение это, впрочем, хромает, как всякое сравнение. Радость есть. Та радость, которую рождает понимание. Значит, твой труд не совсем безразличен. Значит, ты сумел, пусть на мгновение, согреть ладонями чью-то душу. Значит, эти люди сочли тебя хоть в чем-то достойным их доверия, дружбы, теплоты. А "ощущение пчелы", должно быть, оттого, что ты не избалован вниманием. Да, наверное, поэтому.

…В двенадцатом номере "Молодой гвардии" за 1969 год была напечатана моя поэма в прозе "Чозения", едва ли не первая моя крупная вещь, вышедшая на "всесоюзную арену".

Я от всей души надеялся, что вышла она на эту арену не для того, чтобы ее в первом же туре положили на лопатки.

Действительность приятно превзошла мои ожидания. Выражаясь языком спортивной газеты, я вышел в четвертьфинал. А говоря простым, разговорным языком, поэма понравилась читателям.

А к таким вещам следует относиться уважительно и всерьез. Я и сам понимал, что не смогу толком ответить каждому корреспонденту на все его вопросы. И тогда редакция попросила меня, чтобы я прислал "копию хотя бы одного… ответа читателям", захотела, чтобы я рассказал в журнале "о переписке и вопросах, пусть и наивных, заданных нашими читателями".

"Во всяком случае, - так написали из редакции, - нас интересует предыстория создания повести".

Подумав, я решил не посылать "копии", а просто ответить этому многоликому, живущему в сотнях мест и, однако, незримо связанному с журналом и со мной человеку. Ответить так, как ответил бы хорошему другу, который всегда с тобой - и в радости и в печали. Ответить на все его наиболее типичные вопросы, сделать хотя бы попытку разрушить его сомнения, попросту поговорить с ним по душам.

Да, я к этому не привык. Да, мне неудобно. Да, я не понимаю, что я за такая птица, чтобы иметь право на такую трибуну. Но если уж так случилось - надо попробовать. Без всякого велемудрствования. Так просто. Вроде как на бревнах возле деревенской хаты. Поделившись табаком. Летним вечером, когда уже давно осела пыль от прошедшего стада. И без вранья, потому что все тебе соседи, все тебя знают и все равно раскусят.

Раз уж заинтересовала "Чозения" и многие хотят узнать, с чего началось, то с этого и начнем разговор.

Летом 1965 года мне случилось попасть в Приморье. Прожить там несколько месяцев. Работать и бродить па краю. А это такая земля, которая не может не очаровать каждого, кто туда попал. Хочешь ты того или не хочешь - она вечно будет звать тебя к себе. Ты никогда от нее не отделаешься. Тебя всегда будет тянуть вернуться. И я ни минуты не поколебался бы вернуться туда и навсегда осесть там, если бы не то обстоятельство, что писатель должен жить там, где живет человек, читающий его на общем, родном для обоих языке. Тут уж ничего не поделаешь, и все мы обречены на это. До самого конца. Но до сих пор сердце у меня замирает при одной мысли о новом свидании.

Эти заросшие или голые сопки, этот трубный клич изюбров в сентябре (хорошо умел подражать им на ружейном стволе пасечник по фамилии Лось), эти реки с серебряной форелью. И морские заливы с суденышками ловцов трепанга. И настоящие люди, в которых ни на грош современной нивелировки, которые все сделаны на свою, особую колодку.

Край для настоящих женщин и настоящих мужчин.

Впрочем, обо всем этом написано в "Чозении". Эта земля и дала для нее свой фон.

А главной мысли - об этом многие спрашивают - дало толчок другое. Может быть, заброшенные бохайские городища, может быть, каменные изваяния черепах и львов, попадающиеся в тайге. Было в Приморье в VIII - IX веках такое царство Бохай. Населяли его тунгусские племена Мохэ и Когурёсцы. В 926 году это могучее государство пало под ударами киданей. Только и остались, что каменные черепахи. И безлюдье на многие столетия.

Это сочетание немыслимо солнечной, ясной земли и трагедии, происшедшей на ней когда-то, породило какую-то неосознанную, неодолимую тревогу. Такая земля - и вот могут лететь бомбы, падать снаряды, гибнуть люди, которых я успел полюбить. Нет, которых я всегда любил… и если б еще просто бомбы. Если б еще остался после глобальной войны хоть кто-то, могущий плакать над убитыми. Даже просто собака, чтоб выть над нами.

Отсюда возможен только один вывод: повышение ответственности всех людей за всех людей. Все люди должны научиться жить в мире, если они вообще хотят жить.

Никакие идеи "самого... солнышка", никакой религиозный и национальный фанатизм не стоят того, чтоб угас редчайший цветок вселенной - жизнь, разум, мысль. Чтобы превратилось в пепел и прах древо жизни, чозения. Символ этой жизни для других, ибо она самой собою из лавы и камня создает почву для всех, которые придут после нее.

Хотим мы этого или не хотим, но все честные рабочие мира, писатели мира, физики мира - одна семья и отвечают за своих честных собратьев. И мучаются стыдом за нечестных, за купленых, за мерзавцев, оправдывающих войну, грабеж, насилие и служащих им. Это конфликт моральный, но от этого он не перестает быть более жгучим. Мне стыдно за большого писателя, стреляющего из пулемета в мирный народ. Он опозорил этим не только свои седины и могилу, но и мое перо, и лично меня, человека, который, может, и не равен ему по таланту, но в работе своей ни разу не солгал, ни разу не поступил против своей совести и своих выстраданных идей, какие они ни на есть.

Может быть, это свое, пусть гипертрофированное, чувство я и перенес на своего героя. Не может он не мучаться тем, что после Хиросимы весь мир вечно, пусть иногда забываясь, живет в невыносимом ожидании, в трепете за любимых, за детей, за друзей, братьев, товарищей. Он не виноват в этом лично. Но он не может не осознать, что породили это люди пусть иной земли, но одинаковые с ним по образованию, интересам, профессии. Одинаковые, наконец, просто тем, что они - люди.

И женщина, моя героиня, чозения, понимает это "чувство общности" героя, его муки и его стыд.

Некоторые читатели упрекали меня за "нереальность разрыва героев". Это один из немногих упреков, которые мне хотелось бы отвести. Я думал не о той реальности, которая состоит в восьмиугольных или круглых коровниках, а о высшей реальности, которая, может быть, есть символ… Две точки на листе бумаги. Согните лист, и эти две точки будут рядом, так близко, как это возможно. Будет ночь в избушке, хрип косуль, догорающий огонь за окнами, великая, первая и последняя, любовь. Но вот лист разогнули - и обе точки далеко друг от друга, как Южный полюс от Северного.

Они до боли схожи. И они далеки.

Вот по этому закону и следует судить моих героев, мой сюжет, а следовательно, и меня. Не нужно требовать невозможного. Это ведь все-таки не повесть и не роман, а "поэма". Так я ее назвал - по таким законам вы ее и судите. Сурово и нелицеприятно.

Многие спрашивают: "вымысел ли это", "правдоподобно ли"? У моряков из Североморска даже вышел спор по этому поводу.

Здесь весь вопрос в том, что понимать под вымыслом, правдой, пережитым. Рискуя показаться банальным, повторяю слова одного писателя, что возможны на яблоне золотые яблоки и совершенно невозможны груши на вербе. От всей души надеюсь, что этих груш я не придумал.

Приморье само как вымысел. И люди там тоже как вымысел. Так что мне оставалось только встретиться с ними и меньше думать о правдоподобии, а больше о правде.

С самого начала отвечу на вопрос. Все, о чем написано в поэме, - правда. Но это правда особая. Так во сне не бывает ни одной нереальной вещи, и только сочетание их дает оттенок фантастичности.

Я, разумеется, менял имена, лепил одного человека из нескольких людей, но все они были в жизни. Вплоть до капитана малого рыболовного сейнера.

Конечно, я не мой герой. Конечно, мне никогда не доводилось драться с леопардом. Но я знал таких людей. И в Приморье, и повсюду.

Заповедник тоже реальный. Я слил в нем черты многих приморских (и не только приморских) заповедников. Это отчасти и Суйфун, и Сихотэ-Алинь. Но основная часть его типологии - это Кедровая Падь под Владивостоком. Я только поменял названия хребтов и речек да перенес туда из-под Тетюхе и Кавалерова парочку наиболее колоритных скал.

Словом, я не сделал ничего, что не дозволено пишущему.

Любовь? Ну, об этом не говорят громко. Это дело двоих. И только их дело. Вы знаете об этом не хуже меня. Скажу только, что зерно истины в этой печальной истории есть.

Еще один слегка наивный вопрос: встретятся герои или не встретятся? А вы придумайте сами. Закончите книгу по своему вкусу. Вы же соавторы. Сколько читателей - столько и "Чозений".

Если у вас есть уверенность, что он найдет ее, - так оно и случится. Если очень верить - все сбывается. Самые невиданные приключения, любовь, подвиги. И счастье.

А я не сказал своего последнего слова из нелюбви к неоправданным "хэппи-эндам". Да, наверное, он уйдет с ней. Такое приобщение к корню жизни, к основе ее не проходит даром.

Но самое главное для них то, что им было дано огромное чувство. Иной и без него проживет, так за всю жизнь и не встретит. Быть может, пройдет по соседней улице, хотя лучше иметь и утратить, чем никогда не иметь. А у этих еще тень надежды и предчувствие возможного счастья.

И еще моя зависть к ним. Ко всем, кто живет вот так.

…Тут мне следовало поблагодарить тех безыменных орнитологов, которые, не зная того, на несколько дней предоставили мне свой гостеприимный дом. Тот, на дверях которого вырезан ножом смешной длинноносый Буратино. Там, в Кедровой Пади. Спасибо им и всем. Они были хорошие люди.

Теперь о ярком и прекрасном. В некоторых письмах говорилось даже о романтике. Ерунда это. Все это у меня обычная реальность. Только нужно видеть эту реальность удивительной, редкой.

Ищите - и будет чудо. Как это случилось с моим героем. Как это случилось и со мной в ту прекрасную осень 1965 года. Только не нужно сидеть на месте больше времени, чем это необходимо.

Такие бескрайние просторы, такие пространства пустынь и лесов! И человек в конце концов создан для кипящего функционирования среди себе подобных. Для бесконечно разнообразной природы. Для труда и познания. Для того, чтобы просто жить.

И я рад, что мне, очевидно, удалось ответить чем-то этому неосознанному влечению, этой тяге к прекрасному в живых, вовсе не выжженных, как об этом иной раз болтают, душах.

Потому только я и решился ответить, а вовсе не оттого, что моя поэма настолько уж хороша. Просто потому, что, значит, затронула же она какую-то пусть не самую важную, пусть малую струну в сердце моего современника. Заставила же она поверить немного в этот мир, который добр, а иначе бы давным-давно провалился в тартарары. В этот до смерти интересный мир вполне удивительных и вполне реальных, ежедневных приключений и чудес.

Осталось еще сказать немножко о себе, хотя я и не мастер говорить на такие темы, так что прошу вас извинить меня за возможную корявость. Просто читатели просили ответить на вопрос, что еще "из моего" можно прочитать.

По-русски можно прочесть только "Чозению", с десяток рассказов, разбросанных в периодической прессе, да небольшой сборник моих стихов "Вечерние паруса", вышедший в издательстве "Молодая гвардия" в 1969 году.

Если же кто-нибудь читает по-белорусски (ничего сложного в этом нет, даже интересно, вроде как еще один язык знаешь, на девяносто процентов понятно), то он может прочесть три сборника стихов: "Душа матери" ("Матчына душа"), "Вечерние паруса" (Вячэрнія ветразі"), "Моя Илиада" ("Мая Іліяда"). Этот, последний, считаю лучшим.

И еще повести: "Дикая охота короля Стаха" (исторический детектив с вполне реальными привидениями), "Седая легенда", "Цыганский король" (сборник "Лазурь и золото дня", Минск, 1961 год).

И еще исторический роман "Христос приземлился в Гродно". И роман на современную тему "Нельзя забыть" ("Леониды не вернутся к Земле").

И наконец, то, что я считаю лучшим из всего, что я до сих пор написал. Роман о том, как в 1863 - 1864 годах восстал против царя мой народ. Двухтомный роман "Колосья под серпом твоим". Еще не доведенный до конца (будет продолжение), но имеющий вполне самостоятельную ценность.

Я был бы рад, если бы эти вещи оказались достойными нашего взыскательного, талантливого и умного читателя.

А пока большое спасибо за добрые чувства к моему скромному труду.

Ваш Владимир КОРОТКЕВИЧ