Быў. Ёсць. Буду. - прысвячаецца Уладзiмiру Караткевiчу

Мне как-то вроде бы даже неловко писать об одном из лучших белорусских графиков - Арлене Михайловиче Кашкуревиче. Иллюстратор, украсивший несколько моих книг. Причем превосходно. По-настоящему.

Но, собственно, почему нельзя автору хвалить иллюстратора, если он соавтор? Один из лучших соавторов. Человек, понимающий книгу и замысел автора как никто другой. Искренне хочу надеяться, что хоть одной сотой частью и я сопричастен к рождению иллюстраций Арлена Кашкуревича, к книгам других авторов, мысли которых он понимал на редкость проникновенно. К Купале, например, и к великому поэту белорусского средневековья, писавшему по-латыни, Миколе из Гусова, Миколе Гусовскому, автору "Carmende bisontis", "Песни о зубре", изданной в 1523 году.

О последней книге. Призабытая, она наконец переведена на родной язык автора. И так же, как звучит сейчас эта золотая, истинно "белорусская" латынь, так же звучат и иллюстрации Арлена Кашкуревича.

Схватываются всадники, взлетают в воздух копья, мечи, колючие дубины, руки рвут живую плоть.

Начнем с того, что не самое главное для художника (если он не анималист) - любовь к животным и умение изображать их. Чтоб у каждой собаки, у каждого коня было свое - осмелюсь сказать так - лицо. В этом смысле Арлен Кашкуревич настоящий белорус, ибо он любит коней, как мадьяр, а собак, как… англичанин, что ли, да еще из рода охотников.

Он не из тех, кто изображает историю Беларуси поверхностно, как невесть какую, а изображает ее изнутри, сопереживая. Никто так не замахнется, никто так не поднимет коня. Может, кто-то сделает это лучше, но так - никто.

Он художник истории и современности. Романтик и реалист. Романтик, ибо белорус, реалист - ибо человек земли. А может быть, и наоборот. Так или иначе, но все мы в наше, крещенное бомбами нелегкое время сошли бы, наверное, с ума, не будь мы и теми и другими.

Посмотрите на его коней. Да у них каждая жилочка переливается, играет под кожей, у них живет каждый нерв! Такого коня не захотел иметь хотя бы на день, на час только тот, кому уже ничего не надо от жизни. А кто хоть однажды знал, что это такое: нервный зрак, щекотные вибрисы - волоски на храпе, лучший на свете запах конского пота и то, как конь отвечает боками человеку, как он любит его, тому нет причины доказывать, что кони художника - живые.

Даже будь они некрасивы, заморены вечной партизанской скачкой, припавшие к воде рядом с таким же уставшим человеком. Таким же некрасивым и таким же прекрасным, потому что в момент наивысшей усталости подвига, когда глотка, как наждак, а рядом - вода, единственный источник жизни, не думаешь о красоте.

И собаки, каждая со своей собственной, почтенной или малопочтенной физиономией. Даже пиявки, созданные хватать зубра или волочиться "на штанах" у медведя, и те бывают разные...

Но о художнике не стоило бы и говорить, если бы при всей великой любви к животным и умении изображать их он не был бы прежде всего певцом человека.

Смотрите, как они пьют! Загнанный конь и загнанный человек! Этот человек один из тех, у кого из четырех братьев непременно убили одного, как у всех белорусов.

А этот конь... ну, история этого коня сложнее. Конь легко проваливается в трясине. Судьба не предусмотрела, чтоб он лез туда сам. И сам он не дурень, не полезет. И глупости за него чаще делают люди. Но они же - и без этого они не были бы людьми - иногда в блокаду, чтобы спасти этого коня, связывали ему ноги и волочили по непроходимой трясине. А потом отдавали ему последнюю щепоть соли, которая так нужна была им самим.

Конь и Человек пьют! Они равны.

И, повторяю, невелика была бы цена художника, если бы не его крайнее, придирчивое внимание к лицу человека.

Наверное, искусствовед сказал бы куда лучше. Я в этом ремесле соображаю мало.

Но я зато видел этих людей. Партизанских матерей, набивающих диски и пулеметные ленты. (Какие корявые, вроде сосновой коры, руки, даже детей гладить по голове неловко, непременно зацепит!) И этих стеклодувов (какие легкие надо иметь, чтобы выдуть ими из капли света целый шар земной!). И даже этих лоботрясов из заброшенной, неприютной "биллиардной" в большом и не слишком уютном городе.

Возможно, я старомоден, но если я не вижу в графике человеческого лица и человеческих рук, а в музыке - настоящей мелодии, которую я хочу повторить, хотя бы свистом, то... зачем мне такая графика и такая мелодия?

Насвистывать можно и Моцарта.

Потрескавшиеся пятки Рембрандтова Блудного сына можно рассматривать часами.

Потому что это мы, мы в натуре - когда очень бываем добры к другим или сами нуждаемся в сочувствии.

В таком сочувствии, какое сам график проявил к героям "Хатынской повести" Александра Адамовича. Главное, здесь есть подтекст. За иллюстрациями, как ни странно, чувствуется не сезон, когда приезжие наводняют сожженную когда-то фашистами Хатынь, а дни поздней осени, когда туман, когда моросит, когда людей там почти нет и каждый может наедине с собой или с ближайшим другом подумать об этой страшной народной трагедии.

Сейчас много пишут о хатынских колоколах. Но герой повести Александра Адамовича только слышит их, он не видит ни осени, ни тумана, ничего, и Арлен Кашкуревич сумел передать все это в своих иллюстрациях. Причем так, как это мог передать только тот, кто сам изведал боль. А собственно, как было ему ее не изведать? Он - сын своего народа, страшно пастрадавшего в эту войну.

И потому, наверное, Арлен Кашкуревич и понимает так хорошо боль всех народов. И в лучших своих работах умеет выразить ее.

У нас, в Белоруссии, большая и сильная когорта графиков. Иной раз, рассматривая на выставках или в мастерских их работы, затрудняешься сказать, кто из них сильнее и в чем. Арлена выделяют мягкость, изящество и, я бы сказал, благородство линии. Пусть нервной, но зато и передающей человеческую душу с ее глубинами.

Он очень разный. Когда графики попросили меня написать пару страниц для проспекта одной из передвижных выставок, я, роясь в пачках гравюр, сразу отличил, не глядя на подпись, вовсе вроде бы не свойственный манере Кашкуревича "Нотр-Дам".

Понимаете, здесь не только низкое небо и мрак эпохи, и благородство зодчего. Здесь еще и Франсуа Вийон с его "Балладой повешенных".

Большое дело так передать колорит эпохи, чтобы зритель вдруг вспомнил стихи о ней.

График Арлен Кашкуревич умеет это. И отличается такой же силой проникновения в родную мне и ему белорусскую историю. В ее древность, в ее средневековье, в ее недавний день. И этим он, быть может, особенно близок мне, человеку, творчество которого на две трети тоже состоит из вещей исторических.

Вот возьмем в руки маленькую, изящную, квадратную па формату книгу Янки Купалы "Курган", оформленную Арленом Кашкуревичем. Здесь все, начиная от суперобложки, так подчинено мысли этой, быть может, самой великой из поэм Купалы, что мне, человеку, призванному "судить не свыше сапога", то и дело хочется традиционным славянским жестом полезть в "потылицу".

И красным, будто кровью, выписанное мотто в начале книги, и терновый венок вокруг названия, и все, весь этот мрачный средневековый мир, закопавший живьем Человека. Гусляра, который один не побоялся заступиться за обездоленных. Вот он - на графическом листе художника. С вознесенным вверх лицом, с руками, которые ведали каторжный труд. В том числе и каторжный труд гусляра. Это он, видимо, бросает в глаза князю слова о его темницах:

Или иллюстрация к поэме Янки Купалы "Бондаровна". Не символ ли это земли, спасающейся от когтей богатых магнатов, чтоб сберечь свою честь, не опозорить уступчивостью свой народ?

И не опозорила. И умерла, вызвав своей смертью восстание. Но восстание - это потом. А девушке сейчас просто страшно. И ночи с летучими мышами. И, самое главное, позора, от которого она так бежит...

...Впрочем, не стану говорить слишком много. У Арлена Кашкуревича есть глаза. Настоящие глаза художника. И у вас тоже есть глаза, чтобы видеть.

Так что смотрите. И лучше всего не в репродукциях, пусть даже хороших, а на выставках. В Минске. Или на очередной выставке в Москве. Учтя, что его воистину мучит жажда. Всегдашняя жажда настоящего художника и настоящего поэта своего дела.

Жажда к жизни, ко всем ее впечатлениям. И к памяти человеческой обо всем добром и дурном.

1. Опубликована - Дружба народов. 1973. № 9. С. 192 - 195.

2. Набор сделан по тому же изданию.